г. Харьков
пер. Марьяненко, 3
тел. (057) 7-588-361

Интернет магазин

супер цены

Купить наши товары онлайн

В Ирине Мирошниченко, прежде никогда не игравшей подобных ролей, авторы фильма счастливо угадали тип русской крестьянской женщины в ее обобщенно поэтическом и одновременно неоспоримо реальном, житейски подлинном бытии. К этому представлению нас ведет все — и светлый лик героини, и ясность ее глаз, пластичность движений, и самое имя Вера. Она напоминает мадонн, увиденных в русских женщинах Петровым-Водкиным. И актриса, играя рядом с крестьянками, роднясь с ними в достоверности, нигде не разрушает эту особую просветленность образа.

Актерская работа Мирошниченко и Глузского нуждается в особом анализе. Здесь же я отмечу лишь то, с какой точностью были найдены ими и слитность с деревенским людом Мартынихи, и та разность, которая (по выражению одного из участников съемки, игравшего Ерофеича) позволила актерам выполнять «тонкие работы», раскрывая глубинное, заключенное в самой человеческой сердцевине содержания фильма.

В истории Веры и дяди Вани присутствует особенная гармония жизни и времени, угаданная авторами фильма. Кажется, незаметно, без внешних нажимов, не обмолвясь о том ни словом, герои как бы меняются местами, судьбами. Меркнет свет в глазах дяди Вани, оступаясь, в потемках, бредет он ночной, плутающей, страшной своей дорогой в Мар-тыниху — война лишь теперь дотянулась, до конца достала и дядю Ваню. Но пройдут экранные минуты, и мы увидим Веру, идущую светлым полем к станции, чтобы найти дядю Ваню, забрать его в свой дом. Что это, новый поворот сюжета, досказанная история двух людей? Нет, здесь затронуто большее. Что-то изменилось, посветлело в самом мире. Пришел мир, жизнь обновляется. И теперь, если снова и снова выверять эти характеры общей народной долей, то сказать о них надо будет так.

Вера — это светлота вновь отстроенной деревни, это тепло обретенного дома, спасенной семьи, победившего материнства, это русская женщина, как сама земля, готовая вновь стать носительницей жизни. Дядя Ваня — это полная, выстраданная мера самопожертвования во благо людей, это горький, неизгладимый след войны, навсегда оставшийся в человеческой душе, и это — вопреки всему — неистребимая тяга русского человека к жизни.

В финальной сцене молодые кинематографисты, помышляя не о славе первооткрывателей, а о том, что является необходимостью для их фильма, идут на смелый парафраз кинематографических сцен, казалось бы, хрестоматийно знакомых множеству зрителей — станция, встреча вернувшихся с войны победителей. Как, действительно, здесь не вспомнить вошедшие в нашу киноклассику кадры из фильма «Летят журавли»! Как не вспомнить целиком смонтированный из кинохроники финальный эпизод «Белорусского вокзала», давший кинематографу новый, необычайно выразительный образ тех высоких мгновений!

Конечно, режиссер Губенко, оператор Караваев, опытные художники Воронков и Новодережкин брали в расчет существование этих сцен и предполагали, какое количество ассоциаций (быть может и скептических) вызовет эпизод на станции из их фильма. Ведь наверняка у иных зрителей сработает злополучный «штамп восприятия»: «Да это же повторение сцены из «Летят журавли»!»

...Но почему не из «Белорусского вокзала»? Не из «Чистого неба», где едва ли не с большей экспрессией снята встреча фронтового эшелона? Почему не может вспомниться «Верность», где снят отчаянный пробег одной-одинешенькой девчонки за уходящим на фронт составом? Не страшно, что вспоминается. Это даже полезно! Потому что еще вопрос, повторы ли все это? Повторение ли пройденного в искусстве?

(Нередко в зрительском и даже профессионально-критическом восприятии все «пройденное» сводится к чисто внешнему подобию. Вот два фильма. И в каждом стреляют пушки, движутся войска, дым, пламень застилает поле боя. «Похоже, похоже! — роняет созерцатель. — Батально, монументально!..» Но в одном случае это Бородино, в другом — Курская дуга, две разные битвы, два исхода, две художественные концепции.) переходи и смотря фильмы онлайн бесплатно 100%